Библиотека

4. Если жизнь не похожа на ту, которую ты заказывала, попробуй еще раз

   Я поняла, что вне зависимости от того, что происходит и какими бы плохими эти события ни казались сегодня, эта жизнь идет дальше и все наладится завтра. В этом я убеждена.

Майя Эйнджело, писательница и поэтесса


Я выиграю, даже если придется пройти курс лучевой терапии

   Однажды кто-то сравнил меня с лебедем. Я выгляжу так грациозно, пересекая озеро, но мои лапы, невидимые под водой, двигаются едва ли не со скоростью света.

Шелли Лазарус, исполнительный директор компании Ogilvy and Mother


   «Это какая-то ошибка! – повторяла я, четко и настойчиво убеждая доктора в том, что он ошибся. – Стенли, я бы хотела услышать мнение другого специалиста. Я бы хотела, чтобы меня проконсультировал лучший рентгенолог».

   Я – Джен Янехиро, и это были мои слова, звучащие так смело. Но за ними ничего не стояло, это были просто слова, обыкновенная маска, за которой скрывались мои страхи и хаотичные мысли. Мне только что сообщили, что у моего мужа обнаружили опухоль мозга.

   Я помню, как входила в комнату для просмотра рентгеновских снимков. Я никогда не думала, что увижу опухоль так отчетливо. Она была круглой, размером с мячик для гольфа, ее окружала бесформенная масса тканей размером с кулак. «Я вижу…» – чуть слышно сказала я. Стало ясно, что требовать консультации другого специалиста бессмысленно.

   Моему мужу – Джону Циммерману – было тогда сорок пять лет, и он отличался довольно крепким телосложением – я всегда поддразнивала его за это. «Ты можешь в это поверить? – спросил меня Джон. – Опухоль мозга?!»

   Эти слова – сказанные в тот момент – показались совершенно неуместными. Это просто не могло относиться к нашей семье. «Нет, я не верю», – сказала я. И я припоминаю, как подумала тогда, что произойдет чудо и Джон победит этот страшный диагноз, а я сниму про него фильм. Какие отчаянные и глупые мысли!

   Джона прооперировали на следующий день после рентгеновского анализа. После четырехчасовой операции хирург вызвал меня к себе. «Это не доброкачественная опухоль». Помню, я тогда подумала: «А как опухоль вообще может быть доброкачественной?» Они удалили столько, сколько было возможно, но не смогли удалить всю опухоль. Часть опухоли и тканей вокруг нее сконцентрировалась за правым глазом. Говоря по-научному, Джону была произведена правая фронтальная лоботомия. Вместе с опухолью они удалили и «тихую» часть его мозга, отвечающую за эмоции и поведение.

   Опухоль Джона имела свое название – Glioblastoma multiforma, четвертая стадия. Я с трудом могла выговорить все это, не говоря уже о том, чтобы написать. Сегодня я знаю об этом все. Глиобластома – это злокачественная опухоль. Существует четыре этапа, или стадии, этой опухоли, и четвертая – самая серьезная и страшная. Я утешала Джона, говоря ему, что у таких великих людей, как он, опухоль просто не имеет права быть незначительной. А он был великим, вы наверняка встречали таких людей: они трудятся не покладая рук, они азартно играют, они живут, принимая все удары судьбы с открытым забралом и проживая каждый момент жизни как последний. Джон боролся отчаянно. «Не волнуйся! – не уставал повторять он. – Я положу эту болезнь на лопатки».

   Наши дочки слали папе в больницу записки с пожеланием выздороветь. Жаклин, которой было тогда двенадцать, писала: «Ты просто должен выздороветь, потому что я хочу, чтобы в один прекрасный день ты увидел своих внуков!» Дженна, которой тогда было десять, вторила: «Папочка, я хочу, чтобы ты выздоровел, потому что тебе еще предстоит вести меня под венец!» Дальше были семь недель лучевой терапии, консультации различных специалистов, направление на еще одну операцию, химиотерапия, досада, боль и даже смех. В ходе курса лучевой терапии он сбросил тридцать килограммов. При этом он находил в себе силы шутить: «Эта диета очень эффективна, но я бы ее никому не посоветовал!»

   Не дотянув трех дней до полугода с того дня, когда был поставлен страшный диагноз, Джон проиграл эту битву, а с ней и всю внутреннюю войну. Он умер дома в возрасте сорока шести лет. Нашим детям было двенадцать, десять и шесть лет. Это было жестоко. Именно это слово приходит на ум, когда я пытаюсь охарактеризовать смерть Джона.

Цепляться даже за тень надежды

   Я желала идеального конца этой истории. Но теперь, пройдя этим трудным путем, я поняла, что некоторые поэмы прозаичны, а у некоторых историй размытое начало, нечеткая середина или неясный конец. Жить – значит мучиться неизвестностью, менять многое на ходу, подчиняться велению судьбы, ловить момент и использовать его наилучшим образом, не зная, что будет дальше.

Джилъда Рэднер, автор комедий


   Стоило мне подумать, что жизнь – прекрасная штука и у меня все складывается как нельзя лучше – бабах! – и смерть разбила эту иллюзию вдребезги. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все симптомы уже давно были налицо. Мы просто не знали, что это были именно они. Джон всегда страдал головными болями. Мы просто не начали бить тревогу, когда они стали более сильными. Он разбил машину, попав в ДТП. Он часто вставал в 2 часа ночи и пил по четыре таблетки обезболивающего, пытаясь избавиться от мучивших его страшных головных болей. Если он простужался, то болел месяцами. Мы списывали это на стресс. У него был всегда резкий нрав, но со временем он становился все нетерпимее к окружающим. И он всегда очень заразительно смеялся. Мы просто не заметили, что его смех стал звучать все реже. Ведь наша жизнь была так полна, у нас были трое детей, карьера, путешествия, семья и множество друзей.

   Оперировавший Джона хирург сказал, что опухоль росла в течение по крайней мере года, а возможно, и дольше. Странно, но когда ты живешь с дорогим тебе человеком, который умирает, то хватаешься даже за тень надежды. Когда Джону становилось легче, я тут же думала: «Ага! Он побеждает эту страшную болезнь!» В какой-то момент доктор сказал, что опухоль не выросла и лучевая терапия, похоже, помогла. В потолок полетели пробки от шампанского!

   Последнюю неделю жизни Джон провел, лежа в нашей спальне во взятой из больницы кровати. Я меняла ему подгузники, ему кололи морфий, чтобы хоть как-то облегчить невыносимые боли, а медсестра кормила его с ложечки яблочным пюре. Он уже не поднялся с этой кровати. В его последнюю ночь наша двенадцатилетняя дочка была на танцах с одноклассниками. Нам пришлось забрать ее раньше, потому что Джону оставалось жить считаные минуты. Все ее друзья плакали.

   Облегчение – вот как я могу назвать то, что почувствовала, когда Джон умер, – облегчение от того, что агония Джона закончилась, облегчение от того, что я осознала: жизнь моих детей, нашей семьи когда-нибудь снова войдет в «новое» привычное русло. И я ни на минуту не сомневалась, что жизнь моих детей продолжится. И действительно, в последние моменты жизни Джона я шептала ему, что позабочусь о том, чтобы жизнь наших детей продолжилась, и приложу к этому все усилия. Я обещала ему это.

   После шести месяцев борьбы, страха, химиотерапии, лучевой терапии и неопределенности я почувствовала странное спокойствие. Смирение – вот каким еще словом я могу это описать. На похоронах Джона мы прославляли его жизнь. Я попросила близких друзей Джона рассказывать о нем только смешные истории. Я настояла на закрытом гробе. Я решила запомнить не того Джона, который страдал от опухоли мозга. Он невероятно исхудал. Я по сей день не хочу смотреть на фотографии, сделанные в тот период, когда он боролся с раком. На крышку его гроба я положила его любимые вещи: шоколадные кексы от миссис Fields Cookies, карты для покера, который он так любил, его фотографию, сделанную во время рыбалки в открытом море. Его секретарь спела песню Тины Тернер «Просто лучший». Джон покинул нас.

   Вы наверняка не раз слышали это старое клише «Время лечит все». Я не думаю, что это так. Но сейчас, спустя месяцы и годы, горе и острые углы от смерти Джона действительно сгладились.

   В течение нескольких месяцев после смерти Джона на меня свалилось четыре судебных процесса. У Джона была слишком маленькая страховка. (Он всегда считал, что может выгоднее использовать деньги сам, и не желал вкладывать их в какую-то там страховку). Его страховая сумма составляла полмиллиона долларов. Этой же суммой исчислялся его кредит, взносы по которому надо было выплачивать. У меня не было работы. Срок действия контракта с телестудией истек за два месяца до смерти Джона. Теперь я стала не только вдовой, но и безработной.

   Странным образом опыт, который я получила в ходе четырех судебных процессов и построения моей карьеры, придал мне сил. Чтобы выбраться из этой финансовой ямы, мне потребовалось много лет, много адвокатов и тысячи долларов. И не раз друзья спрашивали меня, не сержусь ли я на Джона за то, что он оставил меня в такой ситуации. Нет, я не могу сказать, что держу на него зло, ведь Джон не хотел умирать и не собирался оставлять меня на съедение адвокатам или в нищете.

   Сегодня, много лет спустя, я снова замужем и у меня пятеро детей. Создав семью с моим теперешним мужем, Робертом Ивзом, я пришла, как многие сказали бы сейчас, «на все готовенькое». Часто жизнь моей семьи сравнивают с телешоу. Но каким бы крутым ни было это шоу, реальная жизнь совсем другая. Мы заново собрали наш семейный совет, мы вместе ездили в отпуск и придумывали новые семейные традиции. С нашими детьми мы заканчивали школу, боролись с зависимостью от наркотиков и поступали в колледж.

   Моя жизнь и сейчас, как я считаю, полна неожиданностей. А это значит, что даже в период самой черной полосы, когда все идет не так, как вы заказывали, можно научиться начинать все сначала.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 787